Jump to Navigation

Тина Арсеньева Прекрасной жизни вопреки...

Станете ли воспевать жизнь в миг смерти любимого существа? Произнесете ли хвалу Творцу, изъявшему из мира прекрасное творение? Что, — хлесткий словесный выверт?.. Меж тем, случается в людях подобное мироощущение. Как правило, никому не любопытно, какой пожизненной ценою оплаченное, но... надобно быть Художником, чтобы потеря давала добрые плоды. Я — о книге «про все хорошее» Ольги Ильницкой: «Божий человек».

КНИГА написана словно бы в предчувствии некоего трагического жизненного финала, в порыве предотвратить, за"клясть, — но и... в трезвом сознании неотвратимости: высшей, нездешней, справедливости. Не прошло и года по выходе книги, а ее вдохновитель и герой,

28-летний сын ее автора, ушел из жизни — своею и все же не своею волей: увела душевная болезнь. Точнее — непостижимая несовместность с этим миром. Это произошло в день по Воскресению Христову нынешей весной.

Сложно вынести беспристрастное суждение о произведении, созданном на таком материале. Стократ осложнена эта задача и личным знакомством, осведомленностью о реальности, которая не так благообразна, как предстает она, уже очищенная от житейской накипи, уже почти миф, пропущенная сквозь творче"ское сознание. Тем не менее, к разговору о книге О.Ильницкой приступлю со всем цинизмом отрешенности критика, для которого повод к созданию произведения — уже вторичен.

...Вторая половина двадцатого века — торжество литературы «нон фикшн», «непридуманной», основанной на документе: художественная фантазия не выдержала соперничества с реальными социальными потрясениями, во всем предлагаемом ими многообразии возможных истолкований факта. Ныне наблюдаем новый взрыв интереса к «непридуманным» сюжетам, при том, что сам жанр из социального документа превращается в документ души. Это своего рода интимный дневник, изложенный в третьем лице. Не столько событие, сколько преломление события в конкретном сознании. Почему происходит подобный поворот в жанре, пусть озадачатся социопсихологи, я могу лишь отметить, что следствием такого превращения явилось впечатление фрагментарности, расщепленности сознания: как авторского, так и общественного. Мир утратил цельность в глазах человека, модели мироздания рассыпались...

Ольга Ильницкая — прозаик от Бога: имею в виду слог. Летучая и меткая легкость и точность слова даны ей свыше. Пишет — как дышит: «легкое дыхание», необъяснимый шарм. Словесная отзывчивая чуткость — слова как бы сами сгущаются из воздуха. Пронизанного тончайшей самоиронией рефлексии...

В аспекте же содержания — не буду лукавить: мне подчас недоставало в новеллах О. Ильницкой дисциплины мысли. В прозе, при всем ее даже поэтиче"ском замесе (вспомните Экзюпери!), как по мне, должна присутствовать математическая логика. А у Ильницкой зачастую — пронизанная лакунами фрагментарность. Привязка к фактам личной биографии, никак не отливающимся в «третье лицо». Не то чтобы всегда, но... бывало.

И вдруг, словно взрыв сверхновой, — «Божий человек». И только она, Ольга, автор, ведает, ценою какого неимоверного напряжения души и духа далась эта неразъемная, не переводимая «на личности» цельность книги. Какой прорыв совершился в сознании, позволивший — отрешиться от себя. Стать вне и над.

О ЧЕМ ЭТО — «Божий человек»? Это повесть о познании и о великом смирении в познании. О страшной и благодатной цене обретения этого смирения. И о мужестве самоопределения в свете внезапного, не для всех выносимого, знания.

...Диагноз — шизофрения. Впрочем, в наших клиниках шизофрения — «корзина для необъяснимых симптомов». Симптомы же таковы: беспечный отказ от ценностей, не своим трудом добытых. А речь — о твоем сыне.

И вряд ли стоит тут некритично впадать в умилительную аллюзию по поводу имени сыновнего: Алексей. Не от мира сего, а стало быть — «Человек Божий». Хотя именно так и зовут его сопалатники-сокамерники узилища — психиатрической больницы. Если не держаться за «нас возвышающий обман», то, по факту: сын выносит из дому и раздает вещи не из пренебрежения к вещизму, а выпивки ради. Дипсомания. Болезнь, а не порок. А вещи сплошь и рядом не денежной стоимостью, а запечатленной памятью дорогие.

Он внимает архангелам. Но и демонов, увы, зрит. Она, мать, в здравом рассудке, тоже в состоянии внимать и тем, и другим. Сын — «шизофреник», мать — Художник: писательница. Еще разобраться бы, что опаснее. Искусы — сфера и ее обитания...

И вот она, с ее реальными ангелами и демонами, привыкает: внутренне противясь, негодуя, пристрастно вопрошая Бога о смысле происходящего с сыном, — привыкает расставаться. Отрешаться. От вещей. От памяти. От собственного прошлого. От собственного дара, в конечном счете. Она вдруг научается соизмерять ценности: жизни вообще — и ее внешних примет. Сын пока что — жив. Его бытие в мире — рубеж расставания.

Она сжимает зубы, когда, его рукою, отправляется на мусорник собрание ее рукописей и — о ужас, — письма литературных знаменитостей. Она стоически приемлет и это, в сущности, насильственное, сопоставление ценностей. Живой жизни — и ее так называемого духовного богатства. Ни в чем не повинный «шизофреник» преподает индивидуалисту-художнику парадоксальный урок христианского совершенства. Предлагаемый героине путь — путь святости: полный и безоговорочный отказ от прелести мира.

«Неупорядоченные земные привязанности», — ох, как во время оно все во мне восставало при чтении высказываний тех, кого признали святыми!.. А и многие ли — решатся? Путь к совершенству — отказ: как от материальных, так и от духовных накоплений. Не держась ни за что — стать всем: все вместить, впустив пустоту. «Todo» и «Nada» Святого Иоанна Креста: Все и Ничего... Или, как говорит сам «Божий человек» Алеша, «главное — понять, что главного нет».

Итак, суть его существа — отказ, и тут уж не важно, от чьими руками или мозгами сотворенного. Пафос же ее жизни — супротивный вектор: «вместить»! «Не потеряй ни дня, ни ночи, не откажись от сквозняка многомерности». Он — там, где «не судите». Она — здесь, чтобы «осмыслить», «оценить». В противном случае ей надо перестать существовать. Вне ее пафоса немыслим Художник, вне сути Художника немыслима она. Художник — вопрошающий ребенок. Святой — покоящийся в знании взрослый. Дошедший до той полноты познания, за коей — уже... Поэтому прекратит существовать — он. А ей осталось — вопрошать и постичь, отчего этот мир не вместил — его. Чем ему оказался чужд этот горестно прекрасный мир...

ОНА И ПЫТАЕТСЯ дать земные ответы на этот неразрешимый на земле вопрос. Пытается исследовать возможные варианты на вполне житейском уровне. Понять, что же задолжал неправедный мир — детям («Сидели мы на крыше», «Совенок Эмка» и другие новеллы). «И не буду умирать из-за их гадства», — вот начальная точка сопротивления маленькой девочки, автобиографической героини, будущего Художника, в повести «Саша из Белого города». Уметь держать удар, противясь всяческому «гадству» так называемых взрослых, — доблесть пожизненного ребенка: Художника. Прелестный цикл новелл о Саше сродни джазовой импровизации, сквозная тема которой — возмужание души, живущей — играющей! — «на сопротивление». В прекраснейшем из миров! Увиденный глазами девочки Саши причерноморский степной Эдем и в самом деле таинствен, манящ и прекрасен.

Прекрасен даже вопреки необходимости стрелять. Как в потрясающей истории «Убей своего мадьяра». Даже во"преки тому обстоятельству заметки «Из ненормальной жизни», что: «И не научить — любви!». Действительно — не научить. Как и искусству: можно лишь — научиться. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими»...

Как бы то ни было, книга Ольги Ильницкой «Божий человек» — урок любви. На трагическом опыте. А может, точнее — на мистерийном. И книга эта — признак великого возмужания таланта ее пожизненно невзрослого автора.

 

Тина АРСЕНЬЕВА.

http://vo.od.ua/rubrics/kultura/8787.php



Main menu 2

Article | by Dr. Radut