Jump to Navigation

Вязка

Когда я делала это, то не думала, что жить не хочу. Просто у меня крыша поехала. Никто перед этим со мной не ругался, нет. Я Стругацких читала, и вдруг накатило - поползла улиткой по склону кровь... Нож взяла, которым рыбу мама чистит и - поползла улитка.

Восемнадцатилетняя Катя потрогала пальчиком правое запястье, зафиксированное бинтом.

- Нет означает да, - Филя задышал часто. - По Фрейду, психиатры таким, как ты, расставляют ловушки. И вы всегда говорите "я не хотела (л) это делать". Бац - и психиатр уже уверен - именно хотели. Поиграть в игру "жить не хочется" - хотели.

- Почему уверен? - Кате нравилось, что Филя как с равной разговаривает. Филе уже двадцать два и он умен, и красив, наверное. Пока Катя раздумывала, красив ли, Филя объяснял:

- Да Зигмунд Фрейд давно про это свою теорию написал. У него еще статья есть, "Отрицание" называется.

А Филя действительно красив, решила Катя. Брови у него с изломом, нос с горбинкой, и даже губы изогнуты капризно. Еще длинный он и чуть ссутулившийся из-за этого. Да! И характер изломанный, иначе бы не попал сюда, в Склифа, ой как хорошо, что попали вместе. А ведь могли забросить в Кащенко или Ганнушкина... Там все отдельно, женщины от мужчин, а здесь в психосоматике палаты разные, но отделение общее. Я давно хотела побывать здесь.

Так вслух и сказала, а Филя в ответ:

- Вот ты и сказала свою правду, ты, может, не жить не хочешь, а любопытничаешь, как ребенок, ломающий любимую игрушку: что там в ней? Почему любимая? С тобой роман закручивать нельзя, - вдруг сделал вывод. - Ты и отношения разломаешь из любопытства.

Катя разозлилась:

- А ты почему здесь? Неужто пай-мальчик? Говорят, любимая притравила? Есть за что?

- Но меня... действительно притравила... Я не сам, я не безумец.

- А я по-твоему безумна?

- В той степени, в которой вены порезала. Раз жива, значит, не вполне, но что аффектированная, факт.

Катя дернулась и, повернувшись, резко бросила, уходя в палату:

- Эмоционально устойчивый псих. Видали таких, из-за вас у неустойчивых крыши и срывает. Ты хорошо меня нагрузил - не себе вены, а ему таблетки, не на себя - на него надо разозлиться. Не сама - он виноват, что жить не хочется!

- Стругацких она читала, блин, - пробормотал Филя. - Как же, из-за "Улитки на склоне", под социопатку косит, а у самой какой-нибудь Ромео школьного масштаба завелся. Дуреха!

Он зажмурился, подумав с ужасом, что вот у него... Маринка родит... если, и станет у них расти дочка, а лучше мальчик, впрочем, какая разница, а потом из-за какой-то примороженной Джульетты у ребенка крышу сорвет, как у самой Маринки - когда узнала, что беременна... Надо же за что отравила. А туда же - любимый! А отравила ведь! Только я об этом никому... Она же мне призналась, что у нее страх, что рожать боится. А меня любит. Вот и пойми ее. А эта маленькая дурочка Катя теперь как бы не попробовала своего Ромео травануть. Нашел кому и где, главное, глаза открывать.

Ну а Маринка моя что, нормальная? Но в психушку не она, а я угодил. Мама никогда не поверит, что я сам мог, она мне доверяет вообще, и в смысле жизни. А кто ж на Маринку станет думать? Нет, мне молчать нужно, Маринку не подставлять.

Катя смотрела на свои руки. Они теребили поясок халата. Поясок рвался вверх, к шее, словно он галстук. И когда стало страшно дышать, Катя побежала на пост к медсестре:

- У меня галстук, то есть поясок, - говорила она быстро, испуганно, - у меня путается все, что мне делать?

- Спать, - ответили и посмотрели внимательно.

Катя послушно легла, глаза закрыла. В это время прозвучало непонятное, и Катя заволновалась.

- Вторая палата, Мальцева. Вязка. - И тут же налетели, руки, ноги стали привязывать чьими-то хэбэшными чулками к кровати. Почему чулками? А шею обхватил хомут из скатанной простыни, концы завели под лопатки, не шелохнуться. Почему связали? Разозленная и униженная Катя закричала:

- Сволочи! Я вам поверила! Насильники! Чая бы дали! Успокоили! Суки!

- Не ори, - сказала девчонка из больных, - не ори, хуже будет. Закатают укол. Лежи тихо, скорее отвяжут.

- Но почему? Зачем?

- Им из-за тебя сидеть не хочется, - ответила девчонка.

Подошедшая медсестра, та самая, к которой Катя с доверием, добавила:

- Мы тебе жизнь спасаем, а себя страхуем от твоей дурости.

Отвязали утром через девять часов. Тело затекло. Душа уже не корчилась. Было мокро, тупо, нестрашно. Все было все равно. И когда пришла в час посещения мама, Кате нечего было сказать. Она тихо плакала, не объясняя, а мама бледнела, нервничала...

В эту ночь Катя перепродумала жизнь свою, короткую и печальную. И решила, что никому больше правды. Никогда.

Так уже было, в детстве: пятый "В" класс в десять утра сговорился встретиться у школы, металлолом и макулатуру собирать. Катя проспала, опоздала и на вопрос "почему?", ответила как есть. Днем вышла стенгазета с карикатурой - встрепанную Катину голову бьет кулачками будильник. Витька Плохотнюк вовсе не явился, и Шулепа Тайка, но они врали про зуб болел, про сестренку, которую досмотреть надо было, - им поверили. А Катю наказали. И Катя сделала вывод, но, видимо, недостаточный. И в болезни, расслабившись, опять сказала правду. И опять поплатилась, как тот дурак с граблями, на которые наступил дважды.

Из больницы Катя выписалась чужим себе самой человеком. К этому новому человеку должны были привыкнуть все, кто любил Катю. Новая жизнь продолжилась во лжи. В этой жизни Катя часто вспоминала Филю. Это мешало. Потому что у Фили жизнь далекая от Катиной. Те жизни, что были в радиусе Катиного притяжения, были ей не интересны. И Катя решила написать письмо: "Здравствуй, писала Катя, ни к кому конкретно не обращаясь. Привет! Мне скучно жить среди черно-белых кенгуру, рыщущих с сумками в поисках интересненького. Я не хочу превратиться в сумчатое. Недавно за холодильником нашла авоську. Мама в ней топит котят нашей Маруськи. Ох, и тошно же держать авоську в руках... Как ты думаешь, если я когда-нибудь сделаю аборт, это перевесит по силе зла всех утопленных маруськиных детенышей? Мне все время лезут в голову дурные мысли. Они меня изводят и изведут однажды.

Мама не сделала аборт со мной только потому, что месячные шли поверх, и когда беременность обнаружилась, было поздно. Так что маминому котенку повезло, и появилась я, случайный жилец этого мира, а о другом мире я ничего уже не помню. Смог бы кто полюбить меня?"

Так обнаружилось, что письмо, хоть и без адреса, но адресат подразумевается. Хотелось, чтобы это был мужчина. И чтобы он выкинул маруськину авоську. Мужчина был похож на Филю, с такими же брезгливо изогнутыми губами. Письмо осталось не отправленным, и через пару дней его прочитала мама. Потом она прочитала письмо папе, родители озаботились Катиным состоянием, и вскоре Катя обнаружила в себе спокойствие, напомнившее ей больничную медикаментозную тупость. И она подумала, что мама тайно капает ей в чай, компот, кофе и соки капли неолептила. Подумала равнодушно и решила, что - пусть. Пусть им будет поспокойнее. Она ради них потерпит. Потому что нужно кого-то любить в этой жизни, и чтобы тебя любили и берегли - очень важно.

А родители - это, может быть, лучший вариант, чем какой-то Филя, у которого уже есть Маринка и еще будут те, с которыми "не опасно закручивать романы". Ей, Кате, только чужих женщин с котятами недоставало.

И Катя сделала второй серьезный жизненный выбор. Она последовательно стала превращать себя в одинокую деву - все, сказала она себе зло и сознательно. Все любови психопатические, все заканчиваются красной авоськой, валяющейся до поры за холодильником. Или вязкой. Не хочу.

А потом отпустило, и Катя додумала, что хорошо, что кончается все. Потому что у нее, у Кати, появляется тогда свобода жить по пониманию. А не идти на поводу у "как должно быть". И оказывается, что она любит все, что окончилось. Даже авоську. Даже вязку.

1997 г.



Main menu 2

Article | by Dr. Radut