Jump to Navigation

Корыто

С. Кобринской

Раз в день с невероятным грохотом обрывалось в коридоре корыто, подвешенное под потолок. Оно висело с незапамятных времен и обрывалось независимо от того, шел промозглый осенний дождик или стоял жаркий август, умерла старушка, хозяйка шкафа с позже треснувшим зеркалом, или родилась ее внучка, из-за которой это зеркало треснуло. Независимо от того, вешал корыто в очередной раз дядя Женя, куривший вишневую трубку, или его Марфа Патрициевна в стеганом халате цвета бордо, лоснящемся - от моих объятий, - похохатывал дядя Женя, в местах, никогда не лоснящихся у других домохозяек. У всех блестели попы, животы и груди. У Марфы Патрициевны - плечи, круглые и как бы специально приспособленные для глубоких дяди Жениных ладоней.

Корыто громыхало каждый божий день в неподходящий момент. Например, когда Катя, медичка старшего курса, принимала Федора, и вся коммуналка затихала напряженно и благоговейно: наконец-то- Но грохало корыто, и Федор нервно бежал по коридору, попеременно потирая то висок у правой дужки очков, то сами очки, цепляя ногами выщербленные паркетины, бежал поднимать его и вешать, создавая вторичный грохот, на который с неотвратимостью третьего и обязательного раската, как в майской грозе, раздавался грохот падающей Ксении.

Ксения всегда спотыкалась за поворотом коридора, там, в естественном изгибе коридорного колена, между общей ванной, временно лишенной ванны (по вине Ксениной бабушки, Вероники Анатольевны, чистюли, брезгливо мывшей ванну перед купанием соляной кислотой и смывшей ее напрочь).

ЖЭК обещал-обещал выделить новую ванну, в порядке живой очереди, но задолжал.

Уже и Вероника Анатольевна, обмытая в том, грохнувшим в очередной раз корыте, к которому бежала упавшая между ванной и шкафом с треснувшим, но все еще отражающим зеркалом Ксения, уже была и обмыта, и увезена в то единственное место, из которого возвращаются в дом всего один раз в году невесомой тенью в светлый день поминовения. И вот Федор укреплял корыто на большом крюке, а потом долго не мог найти прерванную падением корыта нить разговора с томной студенткой Катей.

Семижды раз грохавшее в момент напряженно нарастающей завязки отношений Кати и Федора проклятое корыто сделало невозможной развязку, и несчастные влюбленные не смогли преодолеть границу, семь раз и навсегда отмеренную срывающимся грохотом.

Корыто матово отсвечивало светом коридорной лампочки, замордованным скупостью коммунального совета, руководимого Марфой Патрициевной. Лампочка была дешевого двадцатипятиватного накала, без плафона, свинченного Марфой, чтобы не скрадывал света, не пылился даром и не был бы обязательно разбит колесом велосипеда рыжего Стеньки, вешавшего друга с вывернутыми никелированными рогами именно в том месте, где заднее колесо всегда цепляло корыто, падавшее с неизбежным грохотом.

Плафон должен был бы упасть первым, но он не упал и не разбился, потому что с предупредительностью был снят носительницей халата цвета вишневого варенья с пеночкой.

Всякий раз, если корыту случалось упасть ближе к вечеру, после падения наступал мрак, и долго раскачивался перекрученный шнур над осколками очередной лампочки, а Стенька никогда не взял совка и веника, стоящих возле шкафа с треснувшим зеркалом, специально здесь оставленных укором для Стеньки.

Раскачивался шнур, а с рассветом, когда шел первый кто-то, едва проснувшийся, по утренней надобности, хрустели под еще размягченными шагами невидимые осколки, и возникало вслед за хрустом гудение улья, просыпающегося для жизни в очередном дне.

И в этом новом дне неизбежно наступал момент, когда в неподходящее, самое-самое то время, грохотало падающее корыто, перекрывая и опровергая все: любовь, робкую и безнадежную, как невовремя сорванный цветок глицинии, творческий подъем дяди Жени, починяющего сливной бачок совместного пользования, кулинарный порыв Марфы Патрициевны, пропитывающей мацу заварным кремом, стремительную художественную штопку Ксении, оканчивающуюся неизбежным падением в изгибе коридорного колена, у зеркала, преломляющего трещиной долговязую ее фигуру в том самом месте, где восхитительная линия спины еще более подчеркивалась, говорил Стенька дяде Жене с придыханием, специально всякий раз бегая наблюдать волнующее юное воображение отражение.

- Да, да, - отвечал дядя Женя, - ты прав, только зачем ты, Стенька, и опять разбил велосипедом общественную лампочку, Марфа Патрициевна уже вчера вкрутила новую, перерасходовав месячную норму на рупь сорок восемь, так что доложи в кассу!

И никто в большом коммунальном жилище не мог преодолеть чувства светлого и щемящего, возникающего всякий раз, когда затихал грохот упавшего корыта, упавшей Ксении, нервного бега Федора, дядижениного топота, прыгающего лета Стеньки - чувства изумленной жалости к платоническому и возвышенному чувству Федора и Кати, светлой памяти о Веронике Анатольевне, острого сожаления о скоротечности жизни в лучшем из миров, где покачивается витой шнур в узком коридоре над невидимыми глазу осколками, отражаясь в треснувшем зеркале шкафа, в котором отражается все, ибо невозможно пройти мимо и не запечатлеться в нем на мгновение.

Никто не мог в большой, давно обжитой коммуналке, сразу за пересыпским мостом, освободиться от прекрасного чувства жалости к жизни, и избавить от этого объединяющего жильцов чувства - выбросив или перевесив однажды вновь сорвавшееся с грохотом в самый тот самый момент проклятое цинковое корыто, с вечным двадцатипятиватным бликом лампочки, сегодня еще не разбитой задним колесом Стенькиного велосипеда с фраерски вывернутым рогом руля.

1999 г.



Main menu 2

Article | by Dr. Radut